"Игнорировать интересы России вряд ли возможно"

Создание системы глобальной энергетической безопасности возможно только на основе компромисса интересов стран-поставщиков, покупателей и транзитеров - считает начальник отдела по вопросам многостороннего международного сотрудничества Минпромэнерго России Марина Микаелян

Владимир Еремеев
Фото Александра Забрина

Марина Владимировна, в последнее время одним из наиболее обсуждаемых документов в сфере международного энергосотрудничества стала Энергетическая хартия. Наша страна, как известно, ее подписала, но не ратифицировала. Почему? Разве это не способствует глобальной энергетической безопасности, концепцию которой Россия выдвинула в последнее время?

Марина Микаелян: Концепция энергобезопасности, как мы ее понимаем, должна учитывать интересы всех сторон. Одним из элементов обеспечения энергобезопасности является диверсификация. При этом понятие диверсификации должно трактоваться в широком смысле слова и отражать баланс интересов игроков, представляющих все звенья энергетической цепочки (производителей, потребителей и транзитеров). То есть трактоваться не только как диверсификация маршрутов поставки ресурсов от сегодняшних поставщиков к традиционно сложившимся рынкам - это так называемая концепция множественности трубопроводов. И не только как диверсификация источников поставок для существующих потребителей - концепция множественности поставщиков. Но еще и как диверсификация рынков и доступа к ним. Только такая многогранная диверсификация - через усиление взаимосвязей поставщиков, транзитеров и потребителей, вплоть до взаимопроникновения в бизнесы друг друга по всей протяженности энергетической цепочки - будет делать наш энергетический мир еще более взаимозависимым, а значит, все более безопасным. Именно с таких позиций мы подходим к Энергетической хартии.

И все же что мешает нам ее ратифицировать?

М. М.: Начну с того, что Россия подписала не саму Энергетическую хартию, изначально называвшуюся Европейской энергетической хартией (ЕЭХ), а договор к Энергетической хартии, делающий юридически обязательными ее положения. Во-первых, я бы не стала драматизировать тот факт, что Россия этот документ еще не ратифицировала. На сегодня его также не ратифицировали еще пять стран, включая такого крупнейшего производителя газа, как Норвегия. Более того, такие важнейшие игроки на мировом рынке энергоресурсов, как США, Канада и Алжир, вообще не подписали этот договор. Во-вторых, Россия подписала договор в 1994 году. С тех пор много чего изменилось и в мире, и в том, какое место наша страна занимает в глобальном балансе поставок энергоресурсов. У нас появился большой опыт - далеко не всегда положительный - с поставками наших энергоносителей за рубеж. Поэтому в том виде, в каком названный документ был принят 12 лет назад, он не во всем отвечает нашим национальным интересам.

Например, в чем?

М. М.:Неслучайно с 1999 года началась разработка протокола, который бы конкретизировал положения договора в части транзита и в котором были бы отражены в том числе и наши интересы. В 2003 году проект протокола по транзиту был согласован всеми участниками договора (а их 51 страна плюс Евросоюз), за исключением трех вопросов, ключевым из которых является вопрос о так называемой интеграционной поправке, внесенной Евросоюзом в проект протокола. Истинный смысл поправки заключается в том, что Евросоюз избавляется от обязательств по протоколу, что сводит на нет смысл самого протокола. В результате принятия этой поправки все вопросы транзита газа в Евросоюз через Россию будут решаться в рамках протокола, а весь транзит российского газа в ЕС через сопредельные страны, после их вхождения в ЕС, - в рамках внутреннего законодательства Евросоюза. Так же - по протоколу - должны решаться поставки из третьих стран в Европу через территорию России. Это откровенный двойной стандарт. Тем более неприемлемый, что у нас нет никаких возможностей влиять на внутреннее европейское законодательство, а влияние стран ЕС на хартию остается. И наконец, в Евросоюз входит 25 стран, и еще собираются войти шесть стран, что позволит ЕС всегда иметь большинство при принятии любых решений.

К тому же в ту статью протокола, где говорится о транзитных тарифах, внесено положение, позволяющее устанавливать тарифы с помощью - далее цитата - "механизмов управления дефицитными ресурсами". Попросту говоря, через аукционы. А это означает, что под удар будет поставлена система долгосрочных контрактов. Что нас вряд ли может устраивать.

И что со всем этим делать?

М. М.: Позиция России по ратификации договора к Энергетической хартии сводится к тому, что отдельные его положения носят дискриминационный характер по отношению к нашей стране и должны быть доработаны с учетом взаимных интересов. В том числе и интересов стран Евросоюза. Сейчас продолжаются неофициальные консультации экспертов для проработки нерешенных вопросов. Когда и чем они закончатся - это я предваряю ваш вопрос, - сказать не могу. Хотя, наверное, возможно было бы снять часть напряженности по этим вопросам в рамках знергодиалога Россия-ЕС, а также путем частичного включения этих вопросов в новое соглашение с Евросоюзом. Решение за экспертами.

Недавно закончилась встреча министров энергетики стран - членов организации Черноморского экономического сотрудничества. Там, согласно официальному коммюнике, было принято решение координировать энергетическую политику всех государств региона. Не кажется ли вам странным такое заявление на фоне постоянных попыток ограничить наши проекты по поставкам нефти и газа в Причерноморье, в том числе и странами - участниками ЧЭС?

М. М.: Наша позиция в ходе этой встречи описывается очень просто: мы сами хотим быть в курсе того, что в регионе будет происходить с точки зрения энергетики в ближайшем будущем, и хотим также, чтобы наши соседи знали о наших планах. Даже если интересы участников ЧЭС не совпадают, то это нисколько не уменьшает потребности всех в предсказуемости. Вот вы упомянули о противодействии ряду наших проектов в Причерноморье. Наверное, имеете в виду нефтепровод Бургас-Александруполис и конкурирующий с ним турецкий Самсун-Джейхан?

Да.

М. М.: Турция, представляя собой в настоящее время энергомост между Европой и Азией через Босфор, одновременно стремится завязать на себя как можно больше трубопроводов. И это понятно. Но польза от такого рода многосторонних встреч состоит в том, что на них высказывают свои аргументы сразу несколько заинтересованных сторон. В случае с нашим проектом нефтепровода это - помимо России - еще и Болгария с Грецией. И при вынесении аргументации в публичное пространство многое меняется: например, становится ясно, что есть проекты политически обоснованные, а есть - экономически. Просто берется в руки калькулятор и демонстрируется, что нет желания обойти чью-то территорию, а есть желание реализовать просчитанный выгодный проект. Тем более что нефтепроводы действительно нужны. Босфор и Дарданеллы уже задыхаются, поток танкеров они уже очень скоро просто не смогут пропустить. И вот в этой ситуации наличие альтернативных проектов, публичное обсуждение таких альтернатив идет только на пользу дела. Кстати, турецкая делегация признала, что множественность решения - это само по себе неплохо. Тем более что все - особенно на фоне нашей внешнеполитической и экономической активности последних лет - прекрасно понимают: игнорировать интересы России вряд ли возможно. В конце концов, заинтересованность в получении наших ресурсов высказывается во многих регионах мира. Выдавить нас откуда-то, не значит лишить Россию покупателей в принципе. Есть проект ВСТО, СЕГ, есть планы по строительству заводов по сжижению газа и другие.

В рамках международных связей удается ли влиять на антидемпинговые расследования в отношении российских предприятий - особенно в ЕС?

М. М.: У нас с Евросоюзом, как известно, есть так называемые четыре пространства. То есть набор из четырех наиболее существенных областей для сотрудничества. В рамках первого из пространств - экономического - Минпромэнерго курирует три диалога: энергетический, регулятивный и по промышленной политике. Ваш вопрос имеет отношение скорее к проблематике промышленной политики. Там есть подгруппы: по автомобильной промышленности, металлургии и горнорудной, химической, текстильной отраслям, малому и среднему бизнесу. Конкретными антидемпинговыми расследованиями мы в рамках этих "пространств" не занимаемся. Это скорее относится к компетенции Минэкономразвития, специальных юридических институтов. Однако мы работаем над созданием общих правил, норм, в рамках которых наши и европейские предприятия могли бы работать, не прибегая к такому неприятному механизму, как антидемпинг.

У нас гораздо больше проблем по техрегулированию. Здесь идет очень большая работа по гармонизации нашего и европейского нормотворчества. Сразу скажу, что гармонизация - это не переход на европейские правила. В России зачастую более строгие стандарты, чем в Европе, и мы от них отказываться не собираемся.

Но и промышленный, и регулятивный диалог - это движение в сторону международного разделения труда. Мы должны найти свое место в нем и на мировых рынках. Без таких диалогов, без притирки к международным нормам и правилам принять участие в таком разделении России будет трудно. А ведь это - часть вопроса о конкурентоспособности нашей страны. Чтобы мои слова не звучали слишком общими, приведу конкретный пример - проект создания российского регионального самолета, который известен как RRJ и с которым мы хотим выйти не только на внутренний, но и на мировой рынок. Чтобы при этом не возникло проблем, мы должны учитывать нормы, стандарты и правила, принятые в мире. Так что подобные обсуждения, встречи имеют в конечном итоге вполне прикладной результат.

статья из журнала № 10 [10] Октябрь 2006